ivanden

Искал сегодня детям мультики, листал контактовский плей-лист и совершенно случайно, не зная названия, выбрал мульт, который очень-очень любил в детстве. И сдаётся мне, что меня унесло сильнее, чем детей. Они вертели головами и постоянно спрашивали, в чём смысл увиденного, но меня уже не было среди них.

Это что-то на уровне химии, когда запахи, звуки, оттенки и образы вызывают самые невероятные реакции. Не могу без волнения вдыхать запах старинных часов или ветхих книг, рассматривать натюрморты – всё это откуда-то оттуда, издалека, из детства, всё вызывает брожение воспоминаний.

Уложил детей спать, а сам сел и пересмотрел. Меня притянуло к экрану ощущение того, что прямо сейчас с какой-то другой точки бытия этот же мультик смотрю я 25-летней давности, из не подвластной переменам старой одесской квартиры. И вот я смотрел, смотрел, пытаясь там, за человечками и пейзажами, разглядеть себя.

Это ночной мультик, идеальный вариант – смотреть его перед сном. Посему делюсь с вами немедленно. С большим удовольствием делюсь.

Смотрел под настроение кадры из фильмов космической тематики и в очередной раз обратил внимание на разницу в представлениях наших и американских киношников насчёт внешности инопланетян.

Имею мнение, что дело не столько в бюджете, сколько в мироощущении. Шустрая хрень, которая всё время кого-то жрёт, с чавканьем регенерирует и всюду оставляет слизь и личинки – не наш вариант. Наши герои говорят и дискутируют. Если они и думают про размножение, то только за кадром.

Фильмов про космос вышло уже столько, что в жисть не сосчитать. Но даже если взять навскидку несколько примеров, общая тенденция налицо. Наш космос населён гуманоидами, американский – монстрами и смешными зверьками, которые заполняют зевотные паузы между брезгливостью и ужасом-ужасом.

Вот кто живёт в нашем космосе:

Всё начинается так давно, что никто никогда не сможет рассчитать не то что дату, но даже век, хотя бы и приблизительно.

Итак.

На огромной равнине, неподалёку от светло-коричневых холмов, стоит город. На узких улочках звучит предшественник языков – праиндоевропейский. В один из домов забегает растрёпанный весёлый мальчишка, и темноволосая мать, чьи босые смуглые ноги ходят по этой земле тридцатую весну, отвешивает ему оплеуху.

- Reup! – кричит она, указывая на дыру в его накидке.

Вознесенский долгое время был моим любимым поэтом. Все старшие классы я таскал в школьной сумке его «Иверский свет». Толстый зелёный томик с потёртыми краями был перечитан вдоль и поперёк. Я знал эту книгу наизусть, мог цитировать не только стихи, но и прозу, которая была не менее певучей и поэтичной.

Меня поражало, чтò Вознесенский делает со Словом – и насколько изящно он это делает. Как легко работает со звукорядом, как замечательно подбирает и выстраивает слова. Насколько бесконечны и разнообразны его подходы к написанию стихов. То, что в 1960-е взрывало стадионы, накрывало меня все 90-е.

Звоню недавно в ЦПКиО, в канцелярию, интересуюсь, работает ли контактный зоопарк, анонсированный на сайте.

- Работает, – радостно говорит добрая фея на том конце. – Олени, кролики, гуси, овечки. Приходите непременно.

Собираемся и едем. В мире – апрель: ветер, солнце.

Контактный зоопарк оказывается маленьким загоном, в котором обретаются два линяющих животных. Причём одно пребывает в глубокой медитации, а второе работает оленем, но как-то очень уж неохотно. Бродит вдоль ограды, топча печенюшки.

Набираю канцелярию, тем же добрым голосом интересуюсь, работает ли у них зоопарк, анонсированный на сайте.

Оказывается, в Екатерининском парке открыли «скрипучую беседку». Ну надо же.

Я вокруг неё столько кругов нарезал с 2003 года, что мы уже почти как родные. Все эти годы она стояла закрытая, я бы даже сказал, сурово заколоченная. И когда понаехавшие в гости друзья спрашивали, что это за дивное сооружение, я неуверенно говорил, что это просто такая башенка, а чего у неё внутри, про то никто не знает, ибо тайна. Мы заглядывали в тёмные окна, прищурившись, и, наверное, смешно выглядели с другой стороны, если, конечно, там было кому смотреть.

Юная камеристка благочестивой инфанты знала много тайн, но самой большой тайной стало её собственное имя. Не дворцовые слухи, не беседы дипломата с госпожой, не военные планы, не интриги – просто имя.

Так бывает: художник дарит красавице безымённое бессмертие, а в удачно переданной геометрии её лица спрятан код, не дающий покоя целым поколениям. Глаза, скулы, улыбка, причёска. Минимум украшений и непременно тёмный фон.

Кто она? Как её звали?

В один из первых годов восемнадцатого столетия над Брюсселем встал чёрный столб – пламя пожирало особняк, принадлежавший баронам Бергейк. Говорят, рукописи не горят – может, оно и так, но в том пожаре погиб архив Рубенса. Сохранившиеся письма мастера посвящены в основном дипломатии и расчётам с заказчиками. Возможно, в тот день обратилось в дым, развеялось над миром имя камеристки.

В 1976 году австралийская девочка Мэри Дейзи Динкл, в силу возраста ещё не знающая о своей некрасивости, решает написать кому-нибудь письмо, чтобы подружиться. Заглянув в адресную книгу, она совершенно случайно выбирает Макса Джерри Хоровитца – страдающего одышкой еврея-аутиста из Нью-Йорка.

И завязывается переписка, странная и трогательная, потому что они оба, восьмилетняя девочка и сорокачетырёхлетний мужчина, говорят на одном языке, на языке грустных одиноких детей, которые чувствуют, что с ними что-то не так, но не понимают, что именно. «Ты мой лучший друг, Мэри. Ты мой единственный друг».

Этот пост написан исключительно в целях самопиара и самолюбования, ибо ничто так не поднимает настроение перед субботой, объявленной рабочим днём.

В Омске вышел трёхтомник «Годовые кольца». Моей поэме «Цезарь и Клеопатра» повезло попасть во второй том, а это, я считаю, лучше, чем третий, потому что до третьего пытливый читатель может и не добраться, а вот до второго, думаю, всё-таки доберётся.

Шутка. Там на самом деле подобралась интересная компания, и я вообще жутко рад и польщён оказаться в ней. 158 поэтов и прозаиков, почти пять кило. Составителям пришлось покорпеть.

Доберусь я до этих фолиантов и стану властелином колец, годовых колец.

На груди моей скàлы, в голове моей битум, засыпаю усталым, просыпаюсь разбитым. Запасаю терпенья, чтоб дожить до заката, отосплюсь не теперь я, а, быть может, когда-то.

Отосплюсь – нетревожим, небудим, некасаем, бросив вёсла и вожжи, и штурвал с парусами. Брошу вирши, не буду сочинять для потомков, буду спать беспробудно, все простынки искомкав. Буду спать сколько надо, а не так чтобы недо-, пусть гремит канонада и трясётся планета.

В щели вложена пакля – звуки гаснут на входе (и какая-то рвакля затрамбована вроде). Звуки гаснут, невмочь им, не достигнуть меня им, это к лучшему, впрочем, ибо я невменяем. Ибо, с мишкой ошую, не от скуки чудачу, а решаю большую непростую задачу: гордо вытянув ноги, тело пледом укутав, отоспаться за многих, кто не может покуда.

Однажды я работал звонарём на Пасху, в Большекулачье, под Омском. Всё боялся, что опоздаю к началу службы: транспорта нет, впереди – 30 километров. Выручил молоденький гаишник на выезде из города, который тормознул какой-то джип и попросил «подбросить звонаря».

- Настоящего звонаря? – восхитился мужик за рулём. – Ну разумеется!

Пока ехали, он всё расспрашивал о том, каково это – стоять там, наверху, под облаками, дёргать тяжёлые колокола за языки. А я с удовольствием рассказывал про наушники и рукавицы, и ещё о том, что даже если просто прикоснуться к колоколу – тут же ощутишь, какая мощь сокрыта в этом многотонном создании, висящем на крепких деревянных и чугунных балках.

Вьётся рядом, как тень отца Гамлета, явно чего-то хочет. Я выжат, как постиранный носок, и мне пофиг. В мозгу появилась трещинка.

- Пап, а можно мне вон ту непонятную штуку, что лежит на антресолях, за большим тяжёлым чемоданом?

- Нет.

- Пап, а можно мне вон ту большую вазу с камушками и ракушками, которая стоит на шкафу, за коробкой?

- Нет.

- Пап, а можно мне вон ту странную оранжевую вещь, которая лежит в кладовке, она мне очень нужна, можно, а?

- Нет.

- Ну что за жизнь такая, ничего мне нельзя!

Поля убегает, трагически заломив руки. Из детской доносится обиженное попискивание, на одной ноте. Трещина в мозгу становится глубже.

Зашёл путин в яндекс, смотрит, а в топе висит новость: «Народ допустил возможность изменения конституции».

- Это что ещё за новости, – сказал путин. – Это я могу допустить, а народ не может.

Ну ладно, дела-хлопоты, туда-сюда, отвлёкся путин, а потом решил ещё раз заглянуть в интернет. А там написано: «Народ считает, что путину платит госдеп». И следом ещё одно сообщение: «По данным ВЦИОМ, в путине сильны протестные настроения».

- Да что они себе позволяют, – заволновался путин.

Сбегал, выпил кофейку, снова полез в яндекс. А там пишут: «По мнению народа, путин с белой ленточкой похож на противозачаточное средство». И не успел путин прийти в себя, как страница автоматически обновилась, и в лидеры вышла другая новость: «Народ: бандерлог путин, иди ко мне».

У памятника, стоящего в сквере на Арсенальной улице, сегодня, 12 апреля, очередной день рожденья – 54 года. Навсегда молодой человек во френче и галифе, стоит, отставив ногу, смотрит безучастно в пространство. В связи с датой, которую никто не заметит, хотелось бы рассказать об этом человеке немногое известное.

Показывал детям мультик «Остров сокровищ» и подумал: интересно, а где они сейчас, эти пираты из киношных вставок? Пошелестел клавишами и выяснил. Кому не безразличны светлые пиратские идеалы, предлагаю ещё раз взглянуть на бравую команду – спустя 24 года (если считать с 1988-го – года выхода мультфильма).

Январи мои долгие, январи…

Говори со мной, Господи, говори.

Объясни мне сказанное за миг до зари:

«Не пытайся согреться, встань и гори.


Нет огня без боли, а ты как хотел,

мастер сделанных слов и сказанных дел, –

ты, что с рожденья был пустотел,

как ни пыжился, как ни пыхтел…»


Я стою у окна, за окном – серые города.

Эта зима не закончится никогда.

К чему мне, Господи, столько хрупкого льда?

Молчишь? Ну ладно, скажи хоть «нет» или «да»…

Святу сказали, что детский сад – это не суровая повинность, а ответственная и почётная работа. Теперь он каждые пять минут пытается надеть рюкзачок с игрушками, смотрит со значением и реагирует на шум проезжающих под окном машин.

Если по науке, то это называется мотивация. Вот не нравится человеку что-то делать, не видит он в этом смысла, но – вручи ему пятикопеечную грамотку и три гвоздики, да ещё наплети чего-нибудь о значимости его труда для нашей галактики, он преисполнится и пойдёт дальше с чувством высокого предназначения.

Полю мотивировать сложнее, ей вся эта пурга о необходимости учиться, учиться и ещё раз учиться – по барабану. Она уже всё успела понять про эту жизнь, и лелеет одну мечту – выйти замуж. На встречное «а зачем?» говорит неожиданное – например, в прошлый раз призналась: хочет хоть немного посидеть в красивой белой машине.

Теперь идея фикс появилась у Тани – взять лимузин в пятиминутную аренду, чтобы удовлетворить детское желание и оградить принцессу от глобального неверного шага. Услышав о такой нашей готовности, семилетнее чадо смилостивилось и обещало выйти замуж не раньше тринадцати лет.

Кстати, про мотивацию.

«Корабельные новости» снимались в Америке, «Мирамакс фильму» всяческие респекты, но, по счастью, фильм оказался почти начисто лишён тех штампов, на которые столь богата американская киноиндустрия.

Возможно, основная причина – в происхождении авторов, канадской писательницы и шведского режиссёра. Энни Пру и Лассе Халльстрём, отправив героя на Ньюфаундленд, воссоздали на экране потрясающую атмосферу севера – того самого, из скандинавских саг и легенд, серого и сырого севера с фьордами, где ошарашивает и затягивает удивительное триединство камня, неба и воды.